Анатолий Ветров, 52 года, предприниматель, женат, имеет троих детей, младшей дочери 19 лет. В сентябре он вернулся из ЛДНР, куда полгода назад отправился в качестве добровольца.
 
Купил билет, рюкзак и спокойно заснул

- Я долго думал, прежде чем принять решение. Жена видела, что я месяц не сплю или сплю по два-три часа, смотрю разные видеоканалы, звоню куда-то. Спрашивала: «Туда собираешься?» Я отвечал, что никуда не собираюсь. Не знаю, как это называется, но было какое-то внутреннее беспокойство, я не находил себе места и искал понимания, что происходит. Я не подготавливал семью к своему отъезду. А вдруг не уеду?

Начал разбираться в том, как всё происходит с добровольцами. Вообще, есть правила отправки в зону СВО. Можно было обратиться здесь в военкомат, пройти военно-врачебную комиссию. Но это длинный путь. Я выбрал другую дорогу. Меня не интересовал статус военнослужащего, с самого начала было понимание, что я еду туда не зарабатывать деньги. Некоторые мужчины уезжают, а их семьи остаются без средств к существованию. Считаю, это неправильно. Поэтому, взвесив всё и продумав, я подготовил почву, чтобы мой отъезд не сказался на благосостоянии семьи. Когда у мужчины возникает внутреннее беспокойство, он должен разобраться с этим и принять какое-то решение, чтобы от него избавиться. Как только я купил билет до Москвы и рюкзак, впервые за долгое время уснул спокойно.

В апреле я вылетел в столицу: там встречался с друзьями, выяснял ситуацию. Некоторые меня пытались отговорить. В Москве живет моя старшая сестра Лиза, мы проговорили с ней всю ночь. Она поддержала меня, сказав: «Я уважаю твой выбор». Поскольку в столице я не нашел того, кто мне нужен, поехал в Ростов, куда с территории (ЛНР - Прим. ред.) вышел знакомый товарищ. Он рассказал, как они «работают», какие цели и мотивация, какие условия, и предложил присоединиться к ним. Я согласился и через неделю зашёл на территорию. 



Нет потерь - задача выполнена

Это было добровольческое подразделение, однако без государственного регулирования там ничего не происходит. Там всё правильно структуризировано и настроено, нет хаоса. Я не служил в армии, но сам - охотник и умею обращаться с оружием. На месте нас обучали люди, имеющие боевой опыт: как копать окоп, как двигаться, как себя вести и реагировать на звуки. Рассказывали обо всём, с чем мы столкнемся. Это было полмесяца интенсивного обучения. Первое, что мне понравилось: даже если боевая задача не выполнена, но потерь в группе нет, командиру всё прощали и никаких вопросов не задавали. Потерь нет, значит, главная задача выполнена. Это ставилось изначально во главу угла. 

Для меня лично самым тяжелым было привыкнуть к бытовым условиям. В землянках мы не жили, были здания, но они не отапливались, а в апреле там еще холодно. Когда ты здесь находишься в сытой и теплой жизни, адаптироваться к лишениям на первых порах сложно. Там не было горячей воды, зато теперь я спокойно без нее обхожусь. С организацией питания всё было четко: столовая, снабжение, завтрак, обед, ужин. Сухпаёк выдавался только тогда, когда выезжаешь на «работу» (боевое задание - Прим. ред.). Правда, за эти месяцы я похудел на 25 килограммов, что связано с четким режимом. 

Заходя на территорию, я подписал контракт - иначе туда не попадёшь, по которому выплачивалось довольствие, эквивалентное 1950 долларам. Кто-то отправлял деньги домой, мне было проще - я отдавал их в общую кассу. Есть такое негласное решение в любом подразделении - создавать кассу взаимопомощи. Основные расходы оттуда шли на решение общебытовых проблем, например, новый чайник купить или, если носки закончились, закупить партию и всем раздать. Правда, по контракту я работал два месяца, потом нас расформировали. Кто-то уехал домой, кто-то по состоянию здоровья не смог там находиться дальше, у кого-то возникли семейные проблемы. Никто никого не держал. Я случайно встретил командира батальона «Восток», который предложил перейти в его подразделение. Поэтому, если первые месяцы у нас были «бешеными» - мы носились по всей территории, потом стало более спокойно: у нас был конкретный пункт постоянной дислокации, небольшая, километров десять, зона ответственности. 

Мысли вернуться домой были. Они возникали тогда, когда задумывался о семье. Это отвлекает, ты становишься другим: по-иному мыслишь, разговариваешь, даже двигаешься, забывая об основных правилах безопасности, что чревато последствиями. Но семья - это не обуза. Мужчина должен иметь семью, ему надо за кого-то сражаться. Когда я начал понимать, что происходит на самом деле, я научился шире мыслить. И понял, что нам надо было раньше начинать, иначе нацики пришли бы к нам - это сто процентов.



Сила страха и мораль 

Там есть три категории участников боевых действий с украинской стороны. ВСУ - кадровые военнослужащие, я их объединял с АТОшниками - резервистами, которые призывались по контракту на шесть месяцев и проходили обучение. Вторые - это хорошо организованные националисты, или нацики, конт-ролирующие происходящее в ВСУ и у мобилизованных. Они знают все, вплоть до того, где живут мама или сестра конкретного человека. В боевых действиях нациков на передовой редко встретишь, в основном они используются как фактор давления на ВСУшников. Я разговаривал с одним из ВСУ, он четко понимает, что делает неправильно. Но если он «развернёт окоп в другую сторону» (встанет на нашу сторону - Прим. ред.), то у его семьи будут большие проблемы. Нацики занимаются в основном поддержанием страха. Третьи - это наёмники, иностранцы, их очень много. У нас на позициях со стороны украинцев их было до семидесяти процентов. Наши ребята, приезжавшие к нам из-под Харькова, рассказывали, что там в боевых действиях участвовало до девяноста процентов наемников. Поляков.

В одном из сел ко мне подошел дедушка, лет за семьдесят, всё допытывался, как меня зовут и откуда я. Отвечал позывным, сказал, что с Дальнего Востока. «А я на Даманском воевал», - говорит дед. Мы долго беседовали, он рассказывал, как над ними издевались. Малейшее проявление симпатии к России, и ты попадаешь в черный список. Могли избить и деда, и бабку какие-нибудь наркоманы. Людей относили ко второму сорту, если они не кричали «Слава Украине!». Поэтому многие уехали. А старики остались, держатся. Говорят, если мы отсюда уедем, нацики подумают, что это их земля, а здесь наша земля. Поэтому у сельского деда самая большая просьба была к нам: «Не уходите».

Мы как-то задержали двух парней лет по восемнадцать, с полным вооружением. Оружие отобрали и думали отпустить, но командир сказал: «Проверьте их телефоны». А там! Они девчонку изнасиловали, ногти ей вырвали, ножом искололи, все это снимали на телефон, чтобы похвастаться. Поэтому разговора с ними не получилось. Там много наркоманов, и этого никто не скрывает. Нам показывали бывшее маковое поле, принадлежавшее Юлии Тимошенко, которое полиция охраняла от местных. Сейчас там всё засеяно рапсом, но мак как сорняк кое-где пробивается.

На войне очень чётко определяются мораль и взаимоотношения между людьми. У нас довольно жёстко пресекалось всё, что связано с трофеями. Самое первое, что нам всем сказали: мирное население не обижать, не мародёрствовать, иначе расстрел. Если ты увидел мертвого гражданского и снял с него золотую цепочку, тебе всё, конец. А если вдруг кто-то устроит силовуху (изнасилование - Прим. ред.), то у этого человека нет вариантов остаться в живых: он уйдет на позицию и не вернется. Там честнее, чем здесь, всё решается. Поэтому десять раз подумаешь, прежде чем воспользоваться чужим имуществом. Например, у тебя сломалась машина, надо ехать дальше, а рядом стоит разбитый дом и гараж с машиной. Но если ты на ней приедешь, тебя обязательно спросят, где ты её взял.

Конечно, люди у нас были разные. Но любого человека поставь в определенные условия, и он станет другим. Если в подразделении приняты правильные отношения, никто против не пойдет, самоубийц нет. У нас, к слову, не было сухого закона, и не возбранялось, придя с позиции, спокойно поесть, выпить рюмочку-другую: помянуть товарища, кто-то в день рождения проставлялся, за награду. Однако надо держать себя в руках. Я, например, ни разу там не выпил, так как не любитель этого дела.  


Пророчество настоятеля

По мере возможностей мы помогали Николо-Васильевскому монастырю в селе Никольское. Это знаковое место для Украины, его настоятель был духовником у бывшего президента Януковича. И он предсказал всё происходящее сегодня. Много лет его завещание висело в монастыре, но последние настоятели убрали. В монастыре было две обители: женская и мужская - всего двести монахов и монахинь, а также триста беженцев. 11 апреля монастырь был подвергнут массированному обстрелу украинцами и сильно разрушен. Мы привозили туда продукты, лекарства, генераторы, так как там не было света. Бывало, что оставались на ночь, и я много беседовал с монахами. По их рассказам, первый настоятель, который умер еще в 2002 году, говорил, что будет
раскол в православии, будет много крови, будет война. И он обращался к инокам, чтобы они не оставляли место, где стоит монастырь.



Я спрашивал одного из монахов: как дальше нам жить, куда идти и что делать? Он сказал, что в христианстве есть грех, который нельзя ничем замолить. Можно своими страданиями и испытаниями вымолить прощение за всё, кроме ереси и еретиков. И я согласился с ним. Мы были в «серых» зонах (нейтральных - Прим. ред.) и видели, что стоят полуразрушенные мечети, православные храмы, а напротив, через дорогу - шикарнейшие церкви новой веры. Когда спрашивал кого-то из населения, почему он туда ходит, тот говорил: если не буду ходить, у меня не будет работы, так как хозяин новой церкви - главный фермер в деревне. Так структурно выстроено везде: если ты ходишь в православный храм, мечеть, сам будешь выживать, если пришел в новую церковь, у тебя будет и работа, и заработок.

Второй момент. Когда мы входили в город Волноваха Донецкой области, буквально на наших глазах украинцы стали его обстреливать. И первый выстрел пришелся в храм, и только потом в дома. Когда видишь, что в Сеть они выкладывают видео и радуются, что сбили крест с храма, начинаешь задумываться, что на самом деле всё изначально глубже, чем просто раздел чьих-то интересов.

Я много размышлял, анализировал, менялась моя мотивация - почему я здесь. Я стал по-другому смотреть на наших женщин. Любая мать за своего ребенка, сына готова отдать жизнь. И мужчинам надо поучиться у женщин. Они должны так же защищать свою землю, на которой живет его семья. К сожалению, некоторые наши мужчины готовы только поесть, поспать, пиво попить, футбол посмотреть. 



Не загадывать на завтра

Мне повезло, у меня были хорошие учителя. И я советую всем: внимательно слушать опытных товарищей и не стесняться спрашивать. Еще я понял - никуда не лезь сам, инициатива наказуема. Выживает тот, кто готовится, слушает, кто думает о себе и о возвращении к семье. И близкие должны быть уверены на сто процентов, что с их мужьями, сыновьями ничего не случится. Я не знаю, как это работает, но мысли материальны.

Еще бы я посоветовал женам не «доставать» своих мужчин телефонными звонками. Я это испытал на себе. Когда там начинаешь думать о семье и о чем-то другом, кроме «работы», становишься уязвим. У нас в отряде был такой товарищ: когда появлялась связь, его жена каждый вечер по два часа с ним разговаривала. В итоге он погиб. Поэтому я каждые две недели отправлял жене только короткое сообщение: «жив, здоров». 

Почему я вернулся? Во-первых, я обещал жене, что приеду либо через три, либо через шесть месяцев. Во-вторых, подошло время продлять разрешение на охотничье оружие, а это требует личного присутствия. Есть закон, и его нельзя нарушать. Вернусь ли я обратно? Там, на территории, я научился не загадывать того, что будет завтра.

Записала Анна АЗАНОВА.