Просто красавица

Она была хрупкая, как цветок. Невысокая худенькая девочка с огромными серыми глазами и пепельными кудряшками. Часто болела и, когда ходила, смешно ставила ножки-палочки - коленками вовнутрь. Я ее обожала! Лялька была моим первым идеалом, настоящей красавицей. Не то что я сама - дылда выше всех в классе, толстогубая, щекастая уродка, «кровь с молоком»… 

Из-за гренадерского роста меня даже не взяли танцевать Звездочек на новогоднем утреннике. Все девочки (и Лялька, разумеется) кружились в желтых и зеленых, украшенных «дождиком» балетных пачках из марли, а я стояла в сторонке в нелепом бесформенном костюме Луны. Звездочки были прекрасны, Луна отвратительна. Мне хотелось умереть - тут же, под елкой.

А после новогодних каникул мы с Лялькой как-то опоздали на физкультуру. Весь класс нарезал круги на лыжах, а мы болтали в раздевалке. «Знаешь, на кого ты похожа? - загадочно спросила Лялька. - И, не дожидаясь ответа, заговорщицки сообщила: «На девочку Суок из «Трех толстяков»!» Это был мой любимый фильм, и мне очень нравилась Суок. Почти так же, как Лялька.

«Да ну…» - не поверила я. «Похожа, похожа! - перебила самая красивая девочка на свете. - У тебя такие же прямые волосы и стрижка каре. И на гимнастике ты лучше всех гнешься - прямо как в цирке!» Я сидела совершенно обалдевшая, а Лялька продолжала расписывать мои достоинства. Это был самый оздоровительный урок физкультуры в моей жизни.

Лучший возраст

Середина лета, жара, спартанский вагон не самого фешенебельного поезда, я еду на первую студенческую практику. Напротив женщина лет этак… сорока, пятидесяти? Пятьдесят для меня, восемнадцатилетней, - глубокая старость. Нет, наверное, она все-таки моложе: глаза блестящие, сумка модная… Попутчица достает бутылку с водой, не спеша с удовольствием пьет. Поймав мой взгляд, интересуется: «Налить? Давай, в такой зной надо больше пить. В моем возрасте - особенно…»

«А сколько вам?» - вылетает у меня. «Пятьдесят два», - женщину ничуть не смущает столь нелюбимый всеми представительницами прекрасного пола вопрос. Чуть позже узнаю почему. «Я никогда не скрываю свой возраст и не преуменьшаю его. Зачем? - попутчица обмахивается взятой в дорогу газетой. - Вот представь, я бы сказала сейчас, что мне тридцать пять. Что бы ты подумала?» «Ну… - я теряюсь.

- Наверное, что у вас была тяжелая жизнь, раз вы выглядите старше своих лет…» 

«Правильно! - смеется она. - Если уж лгать на эту тему, то не преуменьшать, а преувеличивать! Но и тут есть свои подводные камни. Вот говорю я, что мне, наоборот, больше - к примеру, семьдесят. Твоя реакция?» Я смущаюсь еще сильнее: «Это не похоже на правду. Я подумаю, что вы врете. Или что с головой у вас не все в порядке…» «Умница, на лету схватываешь!» - женщина довольна. И моими ответами, и собой. Она продолжает ликбез: «Мы скрываем возраст, в основном ради мужчин. Когда влюблены в более юного («старуха» ему не нужна), хотим отхватить более выгодного (у таких молодость и красота подруги - вопрос престижа), просто потеряли надежду кого-нибудь очаровать (чтобы расширить свои возможности). Отдельная строка - работодатели. Им молодые нужны, потому что у них больше энергии. Но обман рано или поздно раскрывается. В чужом возрасте так же трудно жить, как в чужом теле…»

…Она вышла ночью, когда я уже спала. На столе осталась недопитая минералка и записка: «Пей, девочка, эту жизнь, как воду. Не спеша и с благодарностью за каждый глоток».

Улыбайся, мама!

Начало девяностых. Все прелести постперестройки. Работы много, денег не очень, уверенности в завтрашнем дне - еще меньше. Моей дочке четыре года, и у меня вечно не хватает времени на нее. Я не плохая мать - все вокруг так живут. И я действительно совсем не плохая. Я кормлю, одеваю, играю, стараюсь разглядеть таланты и записываю в кружки… Придумываю сказку, отращиваю косы, до полуночи шью костюм Феи цветов на Новый год… 

А еще хочу, чтобы была лучше всех; тороплю, когда не успевает; сержусь, если делает что-то неправильно (с моей, взрослой, точки зрения); «спускаю всех собак», когда боюсь за нее, чувствую себя беспомощной или когда просто исчерпаны все аргументы. И тогда мой мудрый ребенок поднимает голову и сквозь слезы шепелявит: «Мамоська, давай делиться улыбками!» Это вольный пересказ фразы «поделись улыбкою своей…» из известной песенки, мы вместе ее слушали.

Дочка очень любит эту песню, а еще больше меня и когда в доме мир. И поэтому готова простить и невнимание, и непонимание, и несправедливость. Пусть не все так, как хочется, пусть усталость не дает быть «белой и пушистой», пусть тебя саму обидели или не поняли - мамочка, улыбайся! И я улыбаюсь и целую ее в теплую макушку: «Конечно, давай!»

Мать Тереза

Я нравлюсь мальчику, а он мне - нет. Потому что он «метр с кепкой», рыжий и хулиган. И семья у него из тех, про которые говорят «ужас-ужас». Но мне шестнадцать лет, и за мной никто еще по-настоящему не ухаживал. Мне любопытно. А еще хочется побыть этакой «матерью Терезой» - «дотянуть его до своего уровня». Я приношу на свидания книжки и читаю ему любимые стихи. Мальчик терпит и даже делает вид, что ему интересно, хотя за версту видно, что целоваться ему хочется гораздо больше, чем слушать про двух капитанов. 

Через год моего рыцаря забирают в армию. Я честно предупреждаю, что не буду его ждать, но, если он хочет, согласна писать письма. И я пишу - когда скучно, когда кажется, что моя поддержка очень важна для него, когда, наконец, влюбляюсь сама - в другого, более подходящего по всем параметрам, но абсолютно ко мне равнодушного… Возмужавший мальчик возвращается - и вместо того, чтобы сказать спасибо за многолетний патронат, довольно грубо спрашивает: «Почему ты не отшила меня сразу?» Ему не нужна мать Тереза и общение из жалости. 

Спасательный круг

Куда-то делось полжизни. Сама не поняла куда. Куда-то исчезла куча людей, без которых когда-то я не мыслила своего существования. Лучшая подруга тоже за тысячи километров. Не виделись много лет, созваниваемся редко. Впрочем, последние месяцы все-таки чаще. У нее очень больна мама. Ленка вынуждена уйти с работы, переехать к маме на окраину и заниматься исключительно уходом. Ей часто бывает грустно и еще чаще - страшно. Потому что своей семьи нет, уйдет мама - и исчезнет смысл жизни. 

Она делает все возможное и невозможное, чтобы мама жила. Сидела, как живой ангел (Ленкины слова), в кресле… Но к маме прилагаются огород, большая запущенная квартира, миллион бытовых забот - в общем, поводов для радости ноль целых, ноль десятых. А радости хочется. Она нужна, как таблетка. Чтобы самой не рухнуть во второе такое же кресло. И однажды я слышу в телефонной трубке: «Я купила шубу! Норковую! Небесно-голубую! Красотища неописуемая!» 

Позже выясняется, что вообще-то это скорее куртка - мех только на полочках, а рукава из чего-то другого. Но все равно - норка! Подруга счастлива. Не беда, что эта шуба сожрала все ее денежные запасы, и что Ленке в ней некуда ходить (не за дровами же!), - она смотрит на шубу в шкафу и отдыхает душой. Небесно-голубое чудо - ее «якорь», ее «соломинка», ее аванс из будущего - когда-нибудь ей будет куда ее надеть… Через год спрашиваю: «Ну как твоя норка? Удобная?» В ответ: «Да, очень! Холодная только…» 

Голос у Ленки вовсе не грустный. Но на всякий случай я утешаю: «Ничего, весной будешь форсить. И поздней осенью». «Да я и не расстраиваюсь! - доносится издалека. - Она меня тогда просто спасла…»

Ольга РЕШЕТНИКОВА.